<strong><em> Лев Ленчик </strong></em>- поэт, писатель, публицист.<br/>(Псевдонимы: Лев Ракитин и Леонид Неклич).<br/>Автор четырех книг стихов ("Кровавые мальчики", "Вдоль по азбуке","По краю игры", "Мои декабри"), трех повестей ("Трамвай мой – поле", "Свадьба" и "Дочь отечества"), рассказов, сборника очерков об иудаизме и христианстве "Четвертый крик" и многочисленных публикаций в периодике (в журналах "Синтаксис", "Волга", "Новый журнал", "СловоWord", "День и Ночь", "Встречи", "Побережье", "Контур", в газетах "Новое русское слово", "Обзор", "Моя Америка", "Русский акцент", "Форвертс" и др.). <br/>Первые научные публикации – в Тарту у Ю. М. Лотмана, первая беллетристика – в Париже у А. Д. Синявского. Небольшим отрывком опубликован в Антологии русской поэзии ХХ века ("Строфы века"), изданной Евгением Евтушенко.<br/>Повесть "Трамвай мой – поле" переведена на французский и издана отдельной книгой в Париже.<br/><b>Персональный сайт: </b> <a href="http://www.lenchik.net/">http://www.lenchik.net/</a><br/> <strong> <br/><em> Александр Фрейман </em></strong><br/> <strong> <br/>ПАМЯТИ ДРУГА </strong><br/>2 июля 2020 года после тяжелой болезни ушел близкий друг, замечательный человек, талантливый поэт, писатель и публицист Лев Ленчик. <br/>Лев Ленчик родился в Одессе 31 декабря 1937 года. Окончил филологический факультет Саратовского университета в 1964 году, автор работ о русском символизме и лирической драматургии А. Блока. Первые научные статьи опубликовал в Тарту у Ю. М. Лотмана. Лев Ленчик эмигрировал в США в 1977 году. <br/>В 1987 журнал "Синтаксис" опубликовал его повесть "Трамвай мой - поле", высоко оцененную Андреем Синявским и многими критиками Франции (повесть была переведена на французский язык и издана отдельной книгой в Париже).<br/><em><br/>"... читала я повесть ("Трамвай мой - поле") в отеле, вечерами, никуда не торопясь, и радовалась ее ритму и воздуху. А дочитавши, пошла к Синявскому и сказала: прочти, это интересно. И все боялась, что он бросит не дочитав, и все спрашивала: ну, как? А он повесть отнюдь не бросал, и даже сказал где-то на сороковой или шестидесятой странице: а знаешь, Машка, у этого Ленчика есть интонация, а ведь это самое главное в прозе. И интересные композиционные приемы есть, что, конечно, не главное, а просто - хорошо и интересно. И не будь сволочью, напиши человеку письмо, ведь это же очень редко, чтобы тебе что-нибудь понравилось".<br/>(Мария Розанова. Из письма)<br/></em><br/>Издание этой книги в России, вместе с другой его повестью, "Дочь Отечества", стало библиографической редкостью. В 1998 в Нью-Йоркском издательстве "СловоWord" была опубликована повесть "Свадьба" об одиночестве и поиске духовной свободы в эмиграции.<br/><em><br/>"... Абсурдные фантазии героев "Свадьбы" роковым образом претворяются в реальность. Может быть, поэтому автор присваивает повести окрашенный грустной иронией подзаголовок - Фатальная история. Ленчик показывает, как то, что на фоне "советской ночи" могло казаться значительным и героическим, при "дневном освещении" нормального существования превращается в болезненную гримасу. Задача сложная, поскольку это значит - рассказать о знакомом и неприятном так, чтобы не стало ни скучно, ни неприятно. И Ленчик справляется с нею с блеском. Его повесть крайне динамична и читается легко, как детектив... В спорах, в застольных разговорах Ленчик умудряется воспроизвести очарование импровизированных диалогов. И книга затягивает, как затягивает все живое: заставляет читать себя"<br/>(Марина Георгадзе. Новое русское слово, 19-20 февраля 2000)<br/></em><br/>Лев Ленчик - автор острейших статей о философско-нравственных проблемах русской культуры и еврейской истории, из которых наиболее значительны "Интеллигент и пес" (о "Собачьем сердце" М. Булгакова в истории русской мысли), "Еврейские корни христианства", "Цена подвига" и другие.<br/><em><br/>"... спасибо Вам за рукопись Вашей статьи (о драме А. Блока "Балаганчик"). Чтение ее еще раз убедило меня в Вашем подлинном таланте, который проявился в исключительной тонкости Вашего анализа и большом поэтическом чутье. Такие статьи, как Ваша, появляются в нашей литературе, и особенно "блоковской", редко, и я от всего сердца рад, что она существует".<br/>(Дмитрий Максимов, ученый-литературовед) <br/></em><br/>По оценке Ларисы Шенкер, авторитетного американского издателя и редактора альманаха "Слово-Word", Лев Ленчик - "один из самых талантливых авторов, изданных в "Слове" в последние годы". <br/>Лев успешно выступал также как поэт и переводчик. Фрагмент стихотворения из его поэтического сборника "Вдоль по азбуке" был помещен Е. Евтушенко в Антологии русской поэзии ХХ века "Строфы века". Лев Ленчик автор трех книг стихов ("Кровавые мальчики", "Вдоль по азбуке", "По краю игры") и многочисленных публикаций в периодике (в альманахе "Новый Континент", в журналах "Синтаксис", "Волга", "Новый журнал", "СловоWord", "День и Ночь", "Встречи", "Побережье", "Контур", в газетах "Новое русское слово", "Обзор", "Моя Америка", "Русский акцент", "Форвертс" и др.). <br/><em><br/>"Лев Ленчик именно потому поэт, что он куда шире и объемнее личной тематики и личностных ассоциаций. Из его поэтических сборников поднимается голос целого поколения людей, по живому разрезанных ходом истории на своих - не своих, евреев - русских, русских - иностранных".<br/>(Людмила Душина, профессор литературы)<br/></em><em><br/>"Лев Ленчик работает в литературе давно. Однако именно в его стихах и прозе последних лет проступает самый точный и естественный портрет автора. С его безоглядной исповедью. Очевидным, но ненавязчивым уважением к традиции. Одновременным вниманием к "парению духа" и жаркому дыханию плоти. Мы одинаково воспринимаем литературную эпоху, которая стремительно уходит в прошлое. Мы по-разному относимся к понятиям "вера" и "сотворение мира", что ничуть не мешает мне любить его стихи, ценить его прозу. Не мешает восхищаться достоинством, с каким он идет по вечному бездорожью жизни. Всегда одинокой - в литературе эмиграции - тропой".<br/>(Евсей Цейтлин, писатель)<br/></em><br/>Я познакомился с Львом Ленчиком в Чикаго более четверти века назад, а любовь к поэзии сдружила нас на долгие годы. Мы принадлежали к разным поколениям, и жизнь "страны исхода" по-разному отразилась на наших судьбах. Я рос в относительно спокойные "времена застоя" и шутка Бориса Заходера "Стихотворство – озорство, дерзость, вольность, грех! … Вероятно, оттого мы счастливей всех!" была мне близка. А в поэзии Льва самоиронично проступали<br/><em><br/> ...Лишь идеи, мысли, споры<br/> о пороках мировых,<br/> о царях, на казни скорых,<br/> о рабах покорно-злых.<br/> Крики, взмахи, звон бессонниц,<br/> гибель тела, плач души,<br/> рюмка водки - для фасона,<br/> для прокорма - горсть лапши...<br/> (Лев Ленчик, "По краю игры")<br/></em><br/>Мы, шутя, подтрунивали друг над другом в разговорах о смысле и задачах поэзии. В дружеской полемике Лев написал такое стихотворение:<br/><strong>Пряничная элегия</strong><br/> <em><br/> Месяц плыл рогаликом,<br/> золотом по туши,<br/> мы сидели с Аликом,<br/> уши свесив в души,<br/> о стихах судачили<br/> и стихи читали,<br/> стряпали калачики<br/> на плечах печали,<br/> сдобные и пышные,<br/> с кремом и изюмом,<br/> скармливали вышние<br/> ими сны и думы,<br/> рифмы и метафоры<br/> с бархатным отливом<br/> посыпали сахаром<br/> звезд неторопливо,<br/> попивали разное<br/> и вино, и пиво,<br/> было очень праздно нам,<br/> мило и красиво.<br/></em><br/>И еще, в другом его стихотворении:<br/><em><br/> Я встретил вас - и все былое<br/> во мне померкло насовсем,<br/> я пристрастил себя к покою,<br/> к игре ума всего со всем.</em><br/>.......<br/> <em> Но это ли не наважденье –<br/> найти такую в жизни роль,<br/> когда стихи – лишь наслажденье<br/> всегда, и никогда – не боль.<br/></em><br/>Всего через несколько лет нашего чикагского общения "одессит 1937 года" (как он с иронией называл себя) переехал жить во Флориду. Говорил, что всегда мечтал вернуться к морю, к истокам. А под Новый Год, так уж повезло Леве с днем рождения, мы поехали к нему в гости. Как же чудесно мы провели время с ним и его женой Валей-Валюной, согреваясь теплом общения и флоридским солнцем! Уже в самолете, возвращаясь в заснеженный Чикаго, я мысленно продолжил наш разговор: <br/><em><br/>Я с вами простился и вновь окунулся в декабрьскую муть<br/>с каким-то назойливым, мелким, слегка недоношенным снегом.<br/>Я радуюсь, Лева, что вы из Чикаго смогли улизнуть<br/>и вас поздравляю с исходом, а если точнее – с побегом.<br/></em><em><br/>А как было славно беседы вести до утра,<br/>курить и закусывать водку салатом и жареным мясом.<br/>Мой друг, не решить нам проблем мировых. Музы жаждут. Пора<br/>загнать Росинанта и, шпорами звякнув, вскочить на Пегаса.<br/></em><em><br/>И в ритме прибоя стихи сочинять о любви, <br/>о женщинах, теплых ветрах и о вечно зеленой природе. <br/>Я слышал во Флориде редко бывают дожди –<br/>какой-нибудь ангел раз в месяц напакостит (ревности вроде).<br/></em><em><br/>У вас, в южных землях, иные понятия и языки, <br/>где праздник и праздность – слова одного и того же истока.<br/>И чаек непуганых бубликом кормит с руки<br/>прозаик, поэт, атеист с бородою библейских пророков.<br/></em><em><br/>Невозможно смириться с тем, что никогда больше не смогу обнять этого дорогого мне человека, любящего жизнь, умеющего восторженно радоваться всем ее мельчайшим проявлениям и грустить о ее несовершенстве. И лишь перечитывая его стихи, давно ставшие моими, слышу его негромкий голос, читающий их нараспев, как молитву.<br/>2020<br/>_____________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________<br/><strong> <em> Евсей Цейтлин </em></strong><br/> <strong> ОСТАНОВКА В ДОРОГЕ<br/>(О творчестве Льва Ленчика)<br/></strong><br/>Сначала о дороге. «Вдоль по азбуке» – так в 1996-м назвал Лев Ленчик свой поэтический сборник, где были собраны его стихотворения разных лет. Как утверждают древние эзотерические учения, алфавит таинственно и непреложно связан со структурой мира. А у поэта – своя азбука. Каждая буква в ней ассоциируется с дорогами, которыми долго и трудно (даже если в конце концов счастливо) шел автор.<br/>Мне показалось тогда: именно в "Азбуке" проступает самый точный, я бы сказал, безыскусный портрет автора. С его безоглядной исповедью. Мудростью, которая побеждает – наконец-то – запальчивость споров. Очевидным, но ненавязчивым уважением к традиции. Одновременным вниманием к "парению духа" и жаркому дыханию плоти.<br/><em><br/>Бегут, бегут года<br/>за тридевять земель –<br/>туда и никогда уже оттуда.<br/>Я знаю – там и мне<br/>постелена постель,<br/>но я еще не тороплюсь покуда.<br/></em><br/>Вроде бы, ничего нового: вместе с автором его лирический герой вступал в осень. Но поэт всегда по-своему ощущает древние ритмы бытия:<br/><em><br/>...Возьми ее голову<br/>в чашу ладоней своих,<br/>уж лето почти на исходе<br/>и август дряхлеет,<br/>уж скоро по утренним зорям<br/>провиснут дожди –<br/>небесные стяжки<br/>бегущей земной карусели.<br/></em><br/>Сквозь призму метафоры лучше всего видишь путь, который нельзя повторить, но, к счастью, можно перечитать.<br/>Конечно, я задумался о судьбе поэта. Кажется, ее легко вбирали три-четыре строки. Родился в 1937 году в Одессе. Окончив Саратовский университет, стал филологом. Написал несколько научных работ, посвященных символизму и драматургии Александра Блока.<br/>В русской литературе "судьба поэта" всегда имела и имеет особую ценность. В сущности, – ценность эстетическую. Для читателя принципиально важен жизненный выбор автора.<br/>Лев Ленчик сделал свой выбор бесповоротно и решительно. Ему не по душе были любые компромиссы с советским режимом. Он отверг и "внутреннюю эмиграцию", на которую обрекали себя многие интеллигенты, в том числе – многие талантливые творцы.<br/>С тех пор минули годы.<br/>Но, читая книги Ленчика, я не раз думал: а ведь по сути, он так никуда и не уехал из России...<br/><em><br/>Наверно еще полегчает,<br/>когда позабудешь всерьез<br/>зрачки неостывших окалин<br/>и тени бегущих колес...<br/>.....................................<br/>и слов уцененную ясность,<br/>и сброд опортреченных рож,<br/>и все, с чем ты жил безучастно<br/>и с чем подыхал не за грош...<br/></em><br/>Это из того же сборника «Вдоль по азбуке». А вот продолжение темы – в сборнике «По краю игры» («Слово-word», Нью-Йорк, 2000):<br/><em><br/>Эха звон,<br/>голова не на месте –<br/>то кружит, то сверлит – не понять,<br/>наглотался ль последних известий<br/>или просто былое опять<br/>то подкатит, то сядет, то встанет,<br/>то разляжется бабой на вид,<br/>то улыбкою кислой поманит,<br/>то гримасой косой одарит,<br/>то свернется в клубок и заплачет,<br/>то святым матерком припугнет,<br/>то стихом о своих неудачах<br/>заметет, захлестнет, захлебнет...<br/></em><br/>Повторяя эти строки в чикагскую полночь, я легко узнавал и свою Россию.<br/>В Россию – неизменную, несмотря на все перемены, «перестройки» – возвращала и проза Ленчика.<br/>Его повесть "Трамвай мой – поле" была замечена Андреем Синявским и Марией Розановой. Была опубликована ими в 1987 году в "Синтаксисе", а через год издана там же, во Франции, в серии переводов современной зарубежной литературы. Это проза поэта: суровая, переполненная "свинцовыми мерзостями жизни", однако существующая именно по законам поэзии. Образ России в повести причудливо множится. Этот образ странно и жестко "рифмуется" здесь то с картиной собачьей случки, то со снами мальчика (в них полыхает пожаром обком партии – символ власти, которую так ненавидит отец), то с грязными и нежными мечтами героя о его первой женщине, то с образом матери Кости (больше всего на свете та любит выдавливать угри и чуть не погибает из-за этого)... Со случайно оброненной фразой: "Свобода, а Свобода, выходи за меня замуж – я тебе теремок построю!".<br/>А в другой повести Ленчика – "Дочь Отечества" – образ Россия постепенно вырастает из связки писем. Добавлю очень важное: материнских писем. Писем, отправленных из российской глубинки в Америку. Автор реконструирует речь и мышление старой женщины, реконструирует жизнь, похожую на паутину: она опутывает, омертвляет, хотя, быть может, кого-то и восхищает, кажется по-своему поэтичной. "Ты, доча, пишешь, что видела похороны Брежнева. Очень хорошо хоронил весь мир. Но вот ты пишешь насчет перемен. Их не будет, все будет так же, как и есть, и иначе и быть не можеть".<br/>Открыв потом повесть Льва Ленчика «Свадьба», я не удивился чисто российскому рефрену: именно перемен, обновления души больше всего жаждет главный герой повести – Наум. Типичный русский интеллигент "еврейской национальности". Он уже давно живет в США, но, как и в России, по-прежнему мечется в лабиринтах русского мессианства. Хочет и не может оттолкнуться от своего еврейства. Хочет и не может – уже теперь, в эмиграции – оттолкнуться от своей России. Наума терзает "загадка" духовного магнита. "Я еврей", – по-прежнему с трудом выговаривает он. Признается: "Россия живет во мне занозой, кляпом во рту, комом в горле, неумолчной бесконечной бессонной ночью, колом, колом и двором, русофильством и русофобством, коммунизмом". Он мог бы прибавить еще одно очень важное словечко советской эпохи, зловещую аббревиатуру: КГБ (с ней связана трагическая сюжетная линия повести).<br/>Я много размышлял об этом человеке, который так похож на моих и ваших знакомых. Он – "человек пустыни". Что я имею в виду? Не раз уже было замечено: каждому поколению евреев приходится как бы заново выходить из египетского рабства. Каждое поколение должно миновать символическую пустыню – подобную той, куда привел евреев Моисей. Только так можно обрести духовную свободу. Прошел ли этот путь герой "Свадьбы"? Мне кажется: он делает бесконечные круги. Мучительный путь. Есть некая обреченность в самих попытках Наума победить "код", который достался ему "с молоком матери". Есть обреченность в его афоризмах: "Я – рефлекс... Я живу в сфере имени и ярлыка", "В России стыдно быть евреем"... Есть обреченность в его философии, которая так решительно презирает национальные корни: "Национальность пришла от стада и стадом воняет".<br/>Почему герой повести не может осознать очевидное? Ну, хотя бы: национальное начало вовсе не перечеркивает, но открывает человеку "космос". Дело в том, что герой заблудился в "пустыне". Он всем чужой – и евреям, и русским... Одиночество обступает все плотнее. Оно не осознается, не формулируется. Тем не менее оно для Наума – единственная и очевидная реальность: "Я там, в маминых потемках. Сгусток слизи и крови. Клок мяса. Вокруг мокрая едкая тьма".<br/>Разумеется, психологическое и интеллектуальное пространство «Свадьбы», как и "историю души" героя, его одиночество, можно объяснить по-разному. Главную коллизию повести можно увидеть в естественном обрамлении застывшего для героя времени: Наум – из дальних шестидесятых, там и остался. Он решает во многом все те же проблемы. Называет все те же имена: Достоевский, Бердяев, Солженицын... Ведет все те же, не оконченные на российских кухнях, споры.<br/>Но оставим героя. Вернемся к автору.<br/>Однажды прочитал в журнале «Слово-word» (#40) главу из его книги «Розанов, секс и евреи», которую – знал - давно пишет Лев Ленчик. Многие страницы этой работы я читал так, как читают чужой дневник: узнавая, прежде всего, автора.<br/>Всегда многозначительны те цитаты, над которыми задумывается исследователь. Вот Лев Ленчик выписывает у Розанова:<br/>«Верьте, люди, в нежные идеи. Бросьте железо: оно – паутина. Истинное железо – слезы, вздохи и тоска». И еще: «Мир вечно тревожен, и тем живет».<br/>«Как глубоко и как коротко! – воскликнет Лев Ленчик. – Как выдох. Как неожиданное открытие. В самом деле, сокрушаясь несовершенством мира, его пороками и злом, мы забываем (а большинство и не знает), что именно они и животворны, именно на них и зиждется существование души, ума и тела. Тревога, негатив, неустроенность, страдание, поиск путей их преодоления и приспособления к ним и составляют источник нашего духовного возмужания, нашей многомерности».<br/>Я познакомился с Львом Ленчиком в эмиграции. Хотя иногда мне казалось, что давным-давно знаю его. Мы одинаково воспринимали литературную эпоху, которая стремительно уходила в прошлое. Мы по-разному относились к понятиям "вера" и "сотворение мира", что ничуть не мешало мне любить его стихи, ценить его прозу. Не мешало восхищаться достоинством, с каким он шел по вечному бездорожью жизни. Всегда одинокой – в литературе эмиграции – тропой.<br/>1998-2021<br/>_____________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________<br/><strong> <em> Ольга и Юрий Никитины </em></strong><br/> <strong> КОРНИ МАНГРОВОГО ДЕРЕВА<br/></strong><br/>Друзья-однокурсники называли его Лев Тигрищин. Прозвище появилось в студенческие годы, когда обнаружилась его удивительная способность «охотиться» за интересной, спорной, конфликтной темой, «вгрызаться» в привычные догмы и осмысливать их по-своему. Университетские преподаватели опасались входить в аудиторию - знали, что он непременно будет задавать свои «неудобные» вопросы, на которые надо отвечать честно, а в 60-е годы в России не могли говорить правду.<br/>Ленчик писал стихи и превосходно знал и ощущал поэзию. Друзья учились у него глубинному пониманию современных произведений, например, открывать подтекст в Евтушенковском «Северном цикле» стихов. Откуда же возникло это проникновенное видение у одесского рабочего парня, поступившего на филологический факультет Саратовского госуниверситета?<br/>Наверное, это талант от рождения. Наиболее ярко он проявился в его поэзии. Один из литераторов назвал его творчество «безоглядной исповедью», потому что он был честен до беспощадности к себе, до бескомпромиссности, нередко страдая от собственной въедливости и упорства. Он писал:<br/><em><br/> Весь в погонях за правдой и светом,<br/> Погружался я в глуби и выси, <br/> И – что горше всего – не поэтом,<br/> А рабом необузданной мысли.<br/></em><br/>Но это прекрасное рабство, этот «безрассудный штурм бесконечных Бастилий» сделали Ленчика тем, кого мы знали как блестящего поэта и литератора. В его стихах привлекает именно эта яркость и прихотливость мысли, эта хлесткость и броскость… <br/> «Необузданность» мысли не позволила ему оставаться в России, но перебравшись за океан, где он смог дать ей волю, он сменил только небо, а не душу, если перефразировать древнее изречение. Весь его духовный потенциал, все богатство таланта оставалось с ним. Для поэта был «страшен тот Бог, пред которым рядиться важней, чем учиться свободе дышать». Когда он научился свободно дышать, его творчество «расправило легкие».<br/>Некоторые писатели-эмигранты только думают, что оборвали пуповину, связывающую их с бывшим СССР. На самом деле, мне кажется, что это не так. Ведь они продолжают писать о пережитом в оставленной стране – о детстве, о войне, об испытанных несправедливостях и лишениях. Пишут с ненавистью или с ностальгией, с иронией или с болью. Пишут свои истории эмиграции, истории вживания в чужую страну. Это как болевой синдром отрезанной конечности – ее нет, но болит и болит! Ленчик вошел в этот круг тем, вернее его с неизбежностью занесло в него водоворотом жизни. Но никогда не полагавшийся на привычность течений, «весь в погоне за правдой и светом», он легко вышел за его поверхностные пределы. В его стихах о России, как и в прозе, присутствуют и голодное детство, и война, и предательство, и холокост – это общая канва, скелет, основа, фундамент из чего произрастает оригинальное мировоззрение, свой Дом, свой поэтический Мир. Он многомерен, он вмещает целый космос:<br/><em><br/> Я живу в объеме дома,<br/> Дом живет в объеме грома,<br/> Гром живет в объеме неба,<br/> Небо в космосе живет,<br/> Космос же – в объеме Бога,<br/> Где кончается дорога,<br/> Или все наоборот.<br/> Бог живет в объеме слога,<br/> Слог живет в объеме слова,<br/> Слово – в мысли,<br/> Мысль – во мне,<br/> Я – внутри<br/> И я – вовне.<br/></em> <br/>Характерная особенность его поэзии – в любом стихотворении, даже ироничном, шутливом, в легкой «безделице», родившейся «по поводу» – вывернуть наизнанку всю суть, посмотреть на образ и так и эдак, поменять плюс на минус или «все наоборот», мысль поверить объемностью. Вот даже в четырех строчках о глуповатой весне поэт находит, что «в ней все круги безумно угловаты, а все углы бессмысленно круглы». А начав читать такие как будто незатейливые стихи «Вот так и жить, не думать ни о чем, чай заварить, смести с клеенки крошки…», не ждите дальше таких же милых интонаций, это уже будет не Ленчик. Уже в следующих строчках он ключицу превращает в ключ («дверной, студеный или музыкальный, ключ к правде, любви счастливый ключ») и в клюв, в полет орла, плач матери и – тут же: «единый мир, и весь на части рвется, - на счастье ли, во славу ли, к беде?» Главное, в стихах Льва всегда ощущаешь кожей, нервом его проницательность и чуткость ко всему, что происходит в мире людей, неотступную боль за них, воюющих друг с другом за идеи, - коммунистические, демократические, религиозные, националистические - какие угодно. Он может сорваться на крик:<br/><em><br/> Когда ж, наконец, их отпустит беда,<br/> когда же и им улыбнется судьба –<br/> не там – в вышине, возле спящих светил, <br/> а здесь – на земле, среди крови и жил?<br/> Когда же, когда же, - кричу невпопад, -<br/> не слава отчизны, а поле и сад.<br/> не трижды крещеного слова в висок,<br/> а трижды взращенного хлеба кусок? <br/>(«Россия, Россия – нейдет из ума»)<br/></em><br/>Он может горестно сетовать: <br/><em><br/>А мы все такие же, с тем же отчаяньем, <br/>как будто лишь зло вековое наследуем. <br/>Как будто все грозное, грязное, гневное <br/>нам ближе по крови и легче по действию...<br/>(«Какие умы между нами встречаются») <br/></em><br/>Или иронизировать про «всего лишь двурукого, двуногого и только с одной головой», который может строить небоскребы и говорить с Богом и крушить эти небоскребы «с загадочным рвеньем» и «кровь лить рекой». Или восклицать с отчаяньем: «Еврей, еврей, ну что он хочет, ну что там делается в нем?» («Еврей, еврей – всегда местечко») В любом случае – достучаться бы до человека! «Господа, скажите Каину…» - кричит и не может докричаться Ева в ленчиковской поэме. <br/>Сегодняшнему человеку не хватает чувств. В грохоте, пыли и грязи жизни он отлучен от тишины, от мыслей, ему некогда быть самим собой. Стихи Ленчика, как и все его творчество, прежде всего заставляют чувствовать, размышлять. Посмотрите, как часто Лев применяет приемы усиления, доводя до высокого смыслового накала: «Отшумели, словно листья на ветру, отзвенели, отгорели, отмечтали», «еврейская тема – загвоздка, закваска, завязка души и свечи на ветру», «еврейская тема – причин подоплека, ужимка, ухмылка, увертка, скандал», «ведь все начиналось с какой-то песчинки, с какой-то молекулы, льдинки, луча». Причем каждое слово, как прыгающий мячик, поворачивается другим боком, иным смыслом, добавляя все новые «вкусовые» оттенки. Или вот такое построение строфы, как в стихотворении «Mother Nature»: каждая строка начинается с «и» - «и буйство… и разные… и волчий взгляд… и пыльный день… и поединок Дьявола… и таинство победы». Другая строфа: с «с» - «с печалью… с размахом… с огнем… с повадкой…». Точность слова – это его конек, он не успокоится и не выпустит стих «в свет», пока не добьется необходимой гаммы музыки и света, гармонии мысли и слова. Ловлю себя опять на том, как «заразительны» его стихи, если сама поддаешься этому ритму слов.<br/>Поэт исследует природу человека и природу вещей и приходит иногда к неожиданным выводам, как будто находит некое успокоение и желанное равновесие: <br/><em><br/> Бог, сильнее Дьявола, - сверхдьявол, <br/> Бог, слабее Дьявола, - слабак.<br/> Так и будем жить на этих сваях<br/> плохо, хорошо и кое-как.<br/> И сводить друг с другом будем счеты,<br/> и любить, и ладить, и прощать,<br/> а когда долюбим до чего-то,<br/> будем понемногу убивать.<br/></em><br/>Или в другом стихотворении – «Такая планета» - он все перипетии, от стихийных катаклизмов до озверелого терроризма, объясняет с невозмутимой мудростью древнего философа: «И все говорят, что сносился в планете какой-то там поршень, а я утверждаю: в ней страсти такие – ни меньше, ни больше». Но в этих стихах невзвинченная интонация – всего лишь поэтическая уловка, обман, здесь под серым пеплом спокойствия кроется все тот же жар чувств, все тот же крик. «Мы только модели вселенского шквала», - говорит Поэт. В своем творчестве, где органично переплелась тоска по России и боль еврейской темы, любовь к женщине и ощущение себя в единстве с природой, он национален и наднационален одновременно. Он всечеловечен, потому что Поэт. Для художников слова, к категории которых несомненно принадлежит Лев Ленчик, нет запретных тем, нет неприкасаемых имён, нет абсолютных идей, всё их творчество направлено на то, чтобы призвать людей самостоятельно думать.<br/>…Бытует мнение, что литератор не может состояться в отрыве от своих корней, своего отечества, своего читателя. Когда я это слышу, то рассказываю, что во Флориде, где Поэт прожил два последних десятилетия своей жизни, есть удивительные мангровые деревья. Они растут в прибрежной полосе, в воде, где практически нет почвы. У этих деревьев корни – воздушные. Они сплетаются в крепкий каркас, задерживающий твердые частички ила, и образуют настоящие леса. Биологи утверждают: мангровые заросли на воздушных корнях настолько прочны и надежны, что в состоянии противостоять даже разрушительным ураганам, которые здесь нередко свирепствуют. Ученые утверждают, что безопаснее всего при приближении урагана укрываться в мангровых лесах. Так и в творчестве дело не в том, откуда растут корни, главное, что они есть. Поэт весь свой мир носит в себе, в том числе и корни, и память, и талант. И это не могут разрушить никакие политические и иные ураганы.<br/>2007-2021